Неточные совпадения
«А мне пусть их
все передерутся, — думал Хлобуев, выходя. — Афанасий Васильевич не глуп. Он дал мне это порученье, верно, обдумавши. Исполнить его — вот и
все». Он
стал думать о
дороге, в то время, когда Муразов
все еще повторял в себе: «Презагадочный для меня человек Павел Иванович Чичиков! Ведь если бы с этакой волей и настойчивостью да на доброе дело!»
Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и
становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо
все, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей
дорогу другие народы и государства.
Но мы
стали говорить довольно громко, позабыв, что герой наш, спавший во
все время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать так часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен, если о нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него Чичиков или нет, но что до автора, то он ни в каком случае не должен ссориться с своим героем: еще не мало пути и
дороги придется им пройти вдвоем рука в руку; две большие части впереди — это не безделица.
Между тем Чичиков
стал примечать, что бричка качалась на
все стороны и наделяла его пресильными толчками; это дало ему почувствовать, что они своротили с
дороги и, вероятно, тащились по взбороненному полю. Селифан, казалось, сам смекнул, но не говорил ни слова.
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой
дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось,
дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она
все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух
становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со
всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по
всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно
становимся детьми;
все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
При возможности потерять ее навеки Вера
стала для меня
дороже всего на свете —
дороже жизни, чести, счастья!
Ну… ну, вот я и решил, завладев старухиными деньгами, употребить их на мои первые годы, не мучая мать, на обеспечение себя в университете, на первые шаги после университета, — и сделать
все это широко, радикально, так чтоб уж совершенно
всю новую карьеру устроить и на новую, независимую
дорогу стать…
«Ей три
дороги, — думал он: — броситься в канаву, попасть в сумасшедший дом, или… или, наконец, броситься в разврат, одурманивающий ум и окаменяющий сердце». Последняя мысль была ему
всего отвратительнее; но он был уже скептик, он был молод, отвлечен и,
стало быть, жесток, а потому и не мог не верить, что последний выход, то есть разврат, был
всего вероятнее.
— Потом поймешь. Разве ты не то же сделала? Ты тоже переступила… смогла переступить. Ты на себя руки наложила, ты загубила жизнь… свою (это
все равно!) Ты могла бы жить духом и разумом, а кончишь на Сенной… Но ты выдержать не можешь и, если останешься одна, сойдешь с ума, как и я. Ты уж и теперь как помешанная;
стало быть, нам вместе идти, по одной
дороге! Пойдем!
Безгласными поверг
все правы,
Стыдиться истине велел,
Расчистил мерзостям
дорогу,
Взывать
стал не ко мне, но к богу,
А мной гнушаться восхотел.
Толпа раздалась, чтобы дать
дорогу подходившему к столу Сергею Ивановичу. Сергей Иванович, выждав окончания речи ядовитого дворянина, сказал, что ему кажется, что вернее
всего было бы справиться со
статьей закона, и попросил секретаря найти
статью. В
статье было сказано, что в случае разногласия надо баллотировать.
Левин Взял косу и
стал примериваться. Кончившие свои ряды, потные и веселые косцы выходили один зa другим на
дорогу и, посмеиваясь, здоровались с барином. Они
все глядели на него, но никто ничего не говорил до тех пор, пока вышедший на
дорогу высокий старик со сморщенным и безбородым лицом, в овчинной куртке, не обратился к нему.
По
дорогам была непролазная грязь; две мельницы снесло паводком, и погода
всё становилась хуже и хуже.
— Да, очень, — отвечала она и
стала рассказывать ему
всё сначала: свое путешествие с Вронскою, свой приезд, случай на железной
дороге. Потом рассказала свое впечатление жалости к брату сначала, потом к Долли.
Это было одно из тех мест, которых теперь,
всех размеров, от 1000 до 50 000 в год жалованья,
стало больше, чем прежде было теплых взяточных мест; это было место члена от комиссии соединенного агентства кредитно-взаимного баланса южно — железных
дорог и банковых учреждений.
Она не выглянула больше. Звук рессор перестал быть слышен, чуть слышны
стали бубенчики. Лай собак показал, что карета проехала и деревню, — и остались вокруг пустые поля, деревня впереди и он сам, одинокий и чужой
всему, одиноко идущий по заброшенной большой
дороге.
Ему казалось, что при нормальном развитии богатства в государстве
все эти явления наступают, только когда на земледелие положен уже значительный труд, когда оно
стало в правильные, по крайней мере, в определенные условия; что богатство страны должно расти равномерно и в особенности так, чтобы другие отрасли богатства не опережали земледелия; что сообразно с известным состоянием земледелия должны быть соответствующие ему и пути сообщения, и что при нашем неправильном пользовании землей железные
дороги, вызванные не экономическою, но политическою необходимостью, были преждевременны и, вместо содействия земледелию, которого ожидали от них, опередив земледелие и вызвав развитие промышленности и кредита, остановили его, и что потому, так же как одностороннее и преждевременное развитие органа в животном помешало бы его общему развитию, так для общего развития богатства в России кредит, пути сообщения, усиление фабричной деятельности, несомненно необходимые в Европе, где они своевременны, у нас только сделали вред, отстранив главный очередной вопрос устройства земледелия.
— У нас теперь идет железная
дорога, — сказал он, отвечая на его вопрос. — Это видите ли как: двое садятся на лавку. Это пассажиры. А один
становится стоя на лавку же. И
все запрягаются. Можно и руками, можно и поясами, и пускаются чрез
все залы. Двери уже вперед отворяются. Ну, и тут кондуктором очень трудно быть!
Все молчали, глядя на реку: по черной
дороге бесшумно двигалась лодка, на носу ее горел и кудряво дымился светец, черный человек осторожно шевелил веслами, а другой, с длинным шестом в руках, стоял согнувшись у борта и целился шестом в отражение огня на воде; отражение чудесно меняло формы,
становясь похожим то на золотую рыбу с множеством плавников, то на глубокую, до дна реки, красную яму, куда человек с шестом хочет прыгнуть, но не решается.
Самгин высоко поднял его и швырнул прочь, на землю, — он разбился на куски, и тотчас вокруг Самгина размножились десятки фигур, совершенно подобных ему; они окружили его, стремительно побежали вместе с ним, и хотя
все были невесомы, проницаемы, как тени, но страшно теснили его, толкали, сбивая с
дороги, гнали вперед, — их
становилось все больше,
все они были горячие, и Самгин задыхался в их безмолвной, бесшумной толпе.
Я приближался к месту моего назначения. Вокруг меня простирались печальные пустыни, пересеченные холмами и оврагами.
Все покрыто было снегом. Солнце садилось. Кибитка ехала по узкой
дороге, или точнее по следу, проложенному крестьянскими санями. Вдруг ямщик
стал посматривать в сторону и, наконец, сняв шапку, оборотился ко мне и сказал: «Барин, не прикажешь ли воротиться?»
Спросили, когда будут полномочные. «Из Едо… не получено… об этом». Ну пошел свое! Хагивари и Саброски начали делать нам знаки, показывая на бумагу, что вот какое чудо случилось: только заговорили о ней, и она и пришла! Тут уже никто не выдержал, и они сами, и
все мы
стали смеяться. Бумага писана была от президента горочью Абе-Исен-о-ками-сама к обоим губернаторам о том, что едут полномочные, но кто именно, когда они едут, выехали ли, в
дороге ли — об этом ни слова.
К удивлению моему, здешние крестьяне недовольны приисками:
все стало дороже: пуд сена теперь стоит двадцать пять, а иногда и пятьдесят, хлеб — девяносто коп. — и так
все. Якутам лучше: они здесь природные хозяева, нанимаются в рабочие и выгодно сбывают на прииски хлеб; притом у них есть много лугов и полей, а у русских нет.
Стали встречаться села с большими запасами хлеба, сена, лошади, рогатый скот, домашняя птица.
Дорога все — Лена, чудесная, проторенная частой ездой между Иркутском, селами и приисками. «А что, смирны ли у вас лошади?» — спросишь на станции. «Чего не смирны? словно овцы: видите, запряжены, никто их не держит, а стоят». — «Как же так? а мне надо бы лошадей побойчее», — говорил я, сбивая их. «Лошадей тебе побойчее?» — «Ну да». — «Да эти-то ведь настоящие черти: их и не удержишь ничем». И оно действительно так.
У старика Ивана было два сына: Шат Иваныч и Дон Иваныч. Шат Иваныч был старший брат; он был сильнее и больше, а Дон Иваныч был меньший и был меньше и слабее. Отец показал каждому
дорогу и велел им слушаться. Шат Иваныч не послушался отца и не пошел по показанной
дороге, сбился с пути и пропал. А Дон Иваныч слушал отца и шел туда, куда отец приказывал. Зато он прошел
всю Россию и
стал славен.
Приехали люди на остров, где было много
дорогих каменьев. Люди старались найти больше; они мало ели, мало спали, а
все работали. Один только из них ничего не делал, а сидел на месте, ел, пил и спал. Когда
стали собираться домой, они разбудили этого человека и сказали: «Ты с чем же домой поедешь?» Он взял поднял горсть земли под ногами и положил в сумку.
На другой день поехали наперерез и, по счастью, встретили по
дороге пастуха.
Стали его спрашивать, кто он таков и зачем по пустым местам шатается, и нет ли в том шатании умысла. Пастух сначала оробел, но потом во
всем повинился. Тогда его обыскали и нашли хлеба ломоть небольшой да лоскуток от онуч.
— Что мне до матери? ты у меня мать, и отец, и
все, что ни есть
дорогого на свете. Если б меня призвал царь и сказал: «Кузнец Вакула, проси у меня
всего, что ни есть лучшего в моем царстве,
все отдам тебе. Прикажу тебе сделать золотую кузницу, и
станешь ты ковать серебряными молотами». — «Не хочу, — сказал бы я царю, — ни каменьев
дорогих, ни золотой кузницы, ни
всего твоего царства: дай мне лучше мою Оксану!»
Станет тебя терновник царапать, густой орешник заслонять
дорогу — ты
все иди; и как придешь к небольшой речке, тогда только можешь остановиться.
— Видите ли, — отвечает мне
все с бледною усмешкой, — как дорого мне стоило сказать первое слово. Теперь сказал и, кажется,
стал на
дорогу. Поеду.
Но после случая на железной
дороге он и на этот счет изменил свое поведение: намеков себе уже более не позволял, даже самых отдаленных, а о Дарданелове при матери
стал отзываться почтительнее, что тотчас же с беспредельною благодарностью в сердце своем поняла чуткая Анна Федоровна, но зато при малейшем, самом нечаянном слове даже от постороннего какого-нибудь гостя о Дарданелове, если при этом находился Коля, вдруг
вся вспыхивала от стыда, как роза.
— И вот что еще хотел тебе сказать, — продолжал каким-то зазвеневшим вдруг голосом Митя, — если бить
станут дорогой аль там, то я не дамся, я убью, и меня расстреляют. И это двадцать ведь лет! Здесь уж ты начинают говорить. Сторожа мне ты говорят. Я лежал и сегодня
всю ночь судил себя: не готов! Не в силах принять! Хотел «гимн» запеть, а сторожевского тыканья не могу осилить! За Грушу бы
все перенес,
все… кроме, впрочем, побой… Но ее туда не пустят.
Он был уверен, что его чувство к Катюше есть только одно из проявлений наполнявшего тогда
всё его существо чувства радости жизни, разделяемое этой милой, веселой девочкой. Когда же он уезжал, и Катюша, стоя на крыльце с тетушками, провожала его своими черными, полными слез и немного косившими глазами, он почувствовал однако, что покидает что-то прекрасное,
дорогое, которое никогда уже не повторится. И ему
стало очень грустно.
Некоторое время в церкви было молчание, и слышались только сморкание, откашливание, крик младенцев и изредка звон цепей. Но вот арестанты, стоявшие посередине, шарахнулись, нажались друг на друга, оставляя
дорогу посередине, и по
дороге этой прошел смотритель и
стал впереди
всех, посередине церкви.
Вспоминал Разоренов, как Ямская слобода
стала городом, потом, как заставу отменили и как
дорогой, еще до самой воли, сквозь эти ворота возили возы березовых розог для порки крепостных — и не одних крепостных, а
всего «подлого сословия люда». Пороли до отмены крепостного права и телесного наказания, а затем и розги перестали возить. Порки производили каждую субботу, кроме Страстной и Масленой.
Первое время еще возили по Питерскому тракту ссылаемых в Сибирь, а потом
все стали ездить по железной
дороге, и товары пошли в вагонах. Закрылось здание кордегардии. Не кричали больше «подвысь!».
При лиловом свете столовой мореного дуба
все лица
стали мертвыми, и гости старались искусственно вызвать румянец обильным возлиянием
дорогих вин.
Погода была пасмурная. Дождь шел не переставая. По обе стороны полотна железной
дороги тянулись большие кочковатые болота, залитые водой и окаймленные чахлой растительностью. В окнах мелькали отдельные деревья, телеграфные столбы, выемки.
Все это было однообразно. День тянулся долго, тоскливо. Наконец
стало смеркаться. В вагоне зажгли свечи.
Когда идешь в дальнюю
дорогу, то уже не разбираешь погоды. Сегодня вымокнешь, завтра высохнешь, потом опять вымокнешь и т.д. В самом деле, если
все дождливые дни сидеть на месте, то, пожалуй, недалеко уйдешь за лето. Мы решили попытать счастья и хорошо сделали. Часам к 10 утра
стало видно, что погода разгуливается. Действительно, в течение дня она сменялась несколько раз: то светило солнце, то шел дождь. Подсохшая было
дорога размокла, и опять появились лужи.
Утром после бури еще моросил мелкий дождь. В полдень ветер разорвал туманную завесу, выглянуло солнце, и вдруг
все ожило: земной мир сделался прекрасен. Камни, деревья, трава,
дорога приняли праздничный вид; в кустах запели птицы; в воздухе появились насекомые, и даже шум воды, сбегающей пенистыми каскадами с гор,
стал ликующим и веселым.
После этого он выстрелил из ружья в воздух, затем бросился к березе, спешно сорвал с нее кору и зажег спичкой. Ярким пламенем вспыхнула сухая береста, и в то же мгновение вокруг нас сразу
стало вдвое темнее. Испуганные выстрелом изюбры шарахнулись в сторону, а затем
все стихло. Дерсу взял палку и накрутил на нее горящую бересту. Через минуту мы шли назад, освещая
дорогу факелом. Перейдя реку, мы вышли на тропинку и по ней возвратились на бивак.
До нее как будто спал я, спрятанный в темноте, но явилась она, разбудила, вывела на свет, связала
всё вокруг меня в непрерывную нить, сплела
всё в разноцветное кружево и сразу
стала на
всю жизнь другом, самым близким сердцу моему, самым понятным и
дорогим человеком, — это ее бескорыстная любовь к миру обогатила меня, насытив крепкой силой для трудной жизни.
Откачнулась в сторону, уступая кому-то
дорогу, отводя рукой кого-то; опустив голову, замерла, прислушиваясь, улыбаясь
всё веселее, — и вдруг ее сорвало с места, закружило вихрем,
вся она
стала стройней, выше ростом, и уж нельзя было глаз отвести от нее — так буйно красива и мила
становилась она в эти минуты чудесного возвращения к юности!
В этот день мы прошли мало и рано
стали биваком. На первом биваке места в палатке мы заняли случайно, кто куда попал. Я, Дерсу и маньчжур Чи Ши-у разместились по одну сторону огня, а стрелки — по другую. Этот порядок соблюдался уже
всю дорогу.
На другой день, чуть только заалел восток,
все поднялись как по команде и
стали собираться в
дорогу. Я взял полотенце и пошел к реке мыться.
Вышли мы на
дорогу, привязали лыжи за собой и пошли по
дороге. Идти легко
стало. Лыжи сзади по накатанной
дороге раскатываются, громыхают, снежок под сапогами поскрипывает, холодный иней на лицо, как пушок, липнет. А звезды вдоль по сучьям точно навстречу бегут, засветятся, потухнут, — точно
всё небо ходуном ходит.
Перекрестился Жилин, подхватил рукой замок на колодке, чтобы не бренчал, пошел по
дороге, — ногу волочит, а сам
все на зарево поглядывает, где месяц встает.
Дорогу он узнал. Прямиком идти верст восемь. Только бы до лесу дойти прежде, чем месяц совсем выйдет. Перешел он речку, — побелел уже свет за горой. Пошел лощиной, идет, сам поглядывает: не видать еще месяца. Уж зарево посветлело и с одной стороны лощины
все светлее, светлее
становится. Ползет под гору тень,
все к нему приближается.
Пошли мы прочь от следа, влево. Прошли шагов пятьсот, глядим — след медвежий опять перед нами. Пошли мы опять по следу, и вывел нас этот след на
дорогу. Остановились мы на
дороге и
стали рассматривать, в какую сторону пошел медведь. Кое-где по
дороге видно было, как
всю лапу с пальцами отпечатал медведь, а кое-где — как в лаптях мужик ступал по
дороге. Видно, что пошел он к деревне.
Тут было достаточно
всего: и узкоколейные железные
дороги, которыми со временем будет изрезан
весь округ Шатровских заводов, и устройство бессемеровского способа производства
стали, и переход заводов с древесного топлива на минеральное, и горячее дутье в видах «улавливания газов и утилизации теряющегося жара» при нынешних системах заводских печей, и т. д.
— Вот я и приехал… хочу увидать Надю… — заговорил Бахарев, опуская седую голову. —
Вся душенька во мне изболелась, Илья Гаврилыч. Боялся один-то ехать — стар
стал, того гляди кондрашка
дорогой схватит. Ну, а как ты думаешь насчет того, о чем писал?